evan_gcrm (evan_gcrm) wrote,
evan_gcrm
evan_gcrm

Categories:

Перед началом, перед концом

Оригинал взят у kiev_andrash в Перед началом, перед концом




Когда мастер впадает в тщеславный эгоизм, его стратегией становится повтор своего творения и склонность к одинаковым и однотипным решениям. Он отчего то убежден, что окружающие его идиоты и с ними все прокатит. Возможно, идиоты они таки есть, но с каждым разом, контент и условность идиотизма меняется раз от разу. И только эпическое неназываемое остается все тем же и все там же. В этом дискурсе псевдо-политического и псевдо мистического, отсутствует главный и ключевой элемент.


Историзм прошлого, воспитанный на придворной графомании, плавно перекочевавшей в историцизм 19 века с его талмудизмом и многотомностью писанины, имеет под собой единственную цель – легализовать частность как отражение общего. Перечисление правителей и их деяний, должно создать иллюзию вневременного присутствия в прошлом вещички под название «государство», рожденной под треск каминов все того же 19 века. При этом собственно личность, она же авторитет, ставилась изначально в условные рамки выдуманного загона этноса-нация-государство. Имеет некие высшие цели и геополитические планы. Но условный Бернард Мохнатый или Гийом Красный, был так же далек от терминов умысливания нациями, как и собственно от другой фикции, правда уже 18 века – равенства всех человеков.

Этот момент, подмена всеобщего разделения на мнимую преемственность, осуществляет когнитивный переход от пустоты бытия элемента фона, он же условный нарот, в некую осмысленность, позволяющую выстроить череду расписок и должников, чем первыми озаботились церковники. По сути, вся идея линейной истории, считающей не по циклу проживания ритуального года и не по годам мелкого царька, местного наше все©, происходит из библейских нарративов, кои сами то написаны и переписаны в то самое темное средневековье, где можно свалить весь мусор собственного «не знаю».

Другими словами, история из череды князей и королей, на деле просто выдумка для создания некой линии преемственности, призванной исключительно оправдать существование конечного звена, которому первичные предки нужны исключительно для смысловых кульбитов, чья главная цель, вновь таки, показать некую моду тенденций, а вовсе не описать реальность условного прошлого.

Те, кто был вилланом, вещь бесправная, но существующая в своем мире, без письменности и мыслей собственного определения, было приравнено к тому, что считало себя стоящим выше и определяющим бытие исключительно через призму собственных внутренних ритуалов, кои перенесённое на условное быдло, создали бесконечный поток идиотизма, не позволяющий признать простую вещь – история написанная для всех, история ни о чем и ни для кого.

В таком раскладе, это безусловное быдло, стало быдлом условным, создав ту самую преемственность между фрактальными клочками расположенными в некую линию, намеренно уводящую от круга событий. Иными словами вовлечение некоего фона, он же наротЪ, в литературщину из жонглирования словами-названиями, позволяет создать картинку некоего равенства и картинку некоего прошлого, где как бы есть извечный смысл, он же –ий мир. Неважно что за буквы станут перед окончанием – важно, что эт сказка рассказанная на ночь идиотом, есть не более чем, но все же как бы…

В моменты наивысшего отвлечения внимания, услужливые летописцы, продолжают описывать историю в терминах господствующих особ, гадая то о их мотивах, то о их диспозитвах, отвлекая от главного – масса того самого нарота, явление аморфно инертное, участвующее в общих процессах, исключительно в силу погрех распада деградирующего условного калифа того часа. Именно для этого и вводится понятие национальной идеи, как заместительный суррогат, который становится своеобразным арго для обсуждения интересов все тех же, стоящих сверху, чьи цветовые предпочтения могут меняться чаще собственно смены цветов и бывший красным, становится синим не в силу духа времени и луча освещения, но исключительно в силу прошлых нарративов, путая и без того путанное, с добавлением к и без того лишнему, лишнее.

Мода тому лишь в помощь. Модно было иметь диких предков, свободных германцев, куда вписывалось все не вписываемое в буржуазно патрицианский быт. Ведь век 19-й, есть тот самый буржуазный, только никто уж не помнит, что есть на деле буржуазия. Некогда, Цюрих назывался славнейшей республикой, такой же республикой был Берн и Нюрнбрег и многие иные города, где истинным буржуа были патриции города, а все остальные, гилдейщики, уборщики и даже церковники, могли только использовать леденцы по назначению. Вокруг условного бурга, с его наследственной властью членов городского совета, толпились все эти лимитчики из окрестных сел и городков. Вся мелкая шобла, мятущаяся между собственным статусом и собственным эго. Местечковая озабоченность привелегиями и «освобождением», вылилась в идею национализма как возвышения собственного задрыпинска в статус метрополии на правах, ну да, ну да – того самого НароТъа, которому Великая и Французская сказала про эгалите, либерте и фратерните, забыв как бы сказать, что сие есть не про вилланов, но про сословия, что все вместе хотят вилланов иметь, а вовсе не равняться с ними. Вопрос то был не в человеческой ценности, но исключительно в необходимости делится и равенство относится к той самой буржуазии, а не к тому самому лимитчиковому счастью. Таки да, Париж не резиновый, всем вилланов не хватит. Но пущенная вперед, сия описательная иносказательность, попалась в собственные сети. Отныне пришлось определяться с Наротом. Главный цимес замеса, назвать наротом всех, а не тех, кто собственно внутри стен того самого городского права.

Когда на вершине замкнутой системы, меняется царь горы, вся система не обязана ни сотрясаться, ни изменяться, но если целью перемен является определение по виду, то спиралевидное нисхождение тождественно витому восхождению, что есть отражение природы, не политики.

Запущенный однажды процесс, сносит верхние смыслы к нижним о-смыслам, где умысливание становится актом бхактического подражания, исключительно в терминах обычного выжить.
Только вилланы, не имевшие собственного цвета, убеждены что существование некоего условного набора замкнутых о-смыслов, аки равенство человеков или извечно стремящихся воссоединиться этносов, есть не словоблудие, но отражение истории и прогресса. Разницы нет, в том чтобы позволить вилланам от красного, считать себя равными вилланам от синего. Более того, в понятиях языка, красные вилланы, создает иллюзию распространения цвета на каждого виллана, в то время как сие есть сугубо конструкция принадлежности, ибо имя собственное всегда безусловно и способно быть только красным, без всяких множественных фигур.

Оттого, понятие руский есть не тождественно понятию руский, и в силу знаковости, обладание проявлено через удвоение указания на вещь обладаемую. Только свободный достоин единственности букв.

При таком раскладе, печаль не в том, чтобы сомневаться в собственных поступках и слепость веры в инаковость своего пути, лишь отражает неизбежность озвученного правила. Смысл исключительно в подходе

Две работы имеют под собой исходное право на работу. Работу в терминах искусства, оно же ars, но не рабства, оно же slav. В этом положении, стремление к чистоте и выделению еще более чистого путем хранения чистоты, есть равным стремлению к смешению и опущению, для выделения летучего элемента, способного обогатиться от обратного, с надеждой что из много родиться тот самый ожидаемый элемент чистоты. Собственного постепенное снижение градуса есть лишь отражение свершившегося упадка. Формирование новой массы призвано не поднять всех, но выделить некоторых. В этом раскладе, внешний статус вполне вторичен.

Поэтому перенос на массовость некоего представления, есть его безусловный признак ненужности. Вилланы массово пускаются в церковь, когда хозяева оных туда уже не ходят.
В этом плане изначальное порой выдается за будущее, как бы оминая середину. Во всем этом интересен расклад двух точек фокусировки. Первая, как бы мнимая, с ее дэнюжкой и выгодой данного барыжного момента, аки африкнский уголь и прочие плющечки все еще любых друзив™. В этой точке много слов и много споров с их постулированием прошлого как определителя будущего.

Другой, есть все то же обретение цвета. Обретение цвета есть не дар, но данность. Можно гадать о старом и продолжать упорно верить в общие о-смылсы. Но на деле все есть не спор о черном и белом. Спор есть красного с красным и синего с синим. Все остальное лишь для отводки глаз с условной пурпуризацией цианового или желтизной зеленого. Оттенки – удел деградирующего цвета.

В походе из адского круга, что был и есть тем самым прямо-обратным MIR, одни, ушедшие на запад, обрели свой западный путь. Иные, ушедшие на восток, обрели свой восточный путь. Каждый, убежденный в своей tercia roma, он же tora ciram, закон хирамов, откуда собственно и все эти камни преткновения, чьим огранением занят тот самй каменщик, что призван удержать породу, ибо не о камнях дело. Теперь же, подводящийся баланс показывает кто выбрал путь восхождения, а кто нисхождения. Сие есть не простой versus, сие есть про статус в том самом, что как бы завтра. И в этом плане, различия нет между теми, кто там и теми кто как бы здесь. Между ними всегда была тождественность без всякой автохтонности. Автохтонными всегда были вилланы. Их миграции слишком дороги, чтобы возить за собой скота больше, чем надо.

Избавление от ложных ориентиров есть не просто осознание фигурности фигур. Пока блуждание будет в о-смыслах для вилланов, любой цвет будет оттенком.

Tags: Мнение, Человеческий мир
Subscribe
promo evan_gcrm march 28, 2018 19:35 141
Buy for 30 tokens
Основополагающим элементом, основным двигателем всей жизни, является репликатор. Скопированная информация - это и есть «репликатор». На Земле первый репликатор довольно бесспорный - это гены, или информация, закодированная в молекулах ДНК. Точнее это первый репликатор, о котором мы знаем.…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments