evan_gcrm (evan_gcrm) wrote,
evan_gcrm
evan_gcrm

Categories:

Почему Европа?



Европейцы не были ни богаче, ни прогрессивнее в техническом и научном плане или в производстве и торговле, чем ведущие азиатские общества. До 1500 года Европа вообще сильно отставала в том, что касалось благосостояния, науки и техники. Даже в 1700 году она только начала догонять наиболее передовые регионы Азии по уровню производительности в сельском хозяйстве и всё ещё не была способна изготавливать хлопок, шёлк или фарфор такого же качества, как в Индии и Китае. В действительности большая часть Европы страдала от снижения уровня жизни даже в XIX веке. До 1700 года ничто не указывало на то, что что-либо в религии, технологии, торговле или даже в законах Европы могло дать ей явное преимущество в будущем.

В конце концов, Европа пережила тот же кризис середины XVII века, связанный с растущим населением и социальными и политическими конфликтами, что и Китай и Османская империя. В следующем столетии почти все крупные европейские державы, за исключением Англии, следовали той же тенденции, что и Китай, насаждая религиозную ортодоксию для восстановления порядка и укрепляя центральную власть за счёт местной элиты.

Торговая экспансия Европы после 1500 года свидетельствовала не о превосходстве, а о подключении Европы к уже существовавшей сети океанской торговли с центром в Азии. В сущности, на протяжении последующих 300 лет торговая экспансия Европы была нацелена на импортирование высококлассных промышленных товаров из Азии в обмен на крупномасштабный экспорт серебра, вывозимого из Нового света.


В итоге особый путь Европы сложился благодаря комбинации шести уникальных факторов.



Во-первых, ряд замечательных открытий заставил европейцев подвергнуть сомнению, а в итоге и отвергнуть авторитет своих древних и религиозных текстов с решительностью, которая не встречалась ни в какой другой крупной цивилизации. В число первых входило открытие Нового света по ту сторону Атлантики, а также сверхновых звёзд и лун Юпитера. В других регионах также знали о данных явлениях, но тамошние цивилизации основывались на авторитетных текстах, исключавших возможность подобных открытий.

Религия и изучение классических текстов в Европе тоже никуда не исчезли, но теперь они служили, скорее, ориентирами для нравственного поведения, а не авторитетом в исследовании мира природы.

Во-вторых, европейцы развили подход к науке, сочетавший экспериментальные исследования и математический анализ мира природы. Это сочетание наиболее ярко продемонстрировано в трудах Галилея, Коперника, Гюйгенса и Ньютона, отошедших от прежних научных традиций (включая традицию Аристотеля) и опиравшихся на труды представителей науки мусульманских стран. Однако они пошли дальше своих предшественников, применяя экспериментальный и (или) математический подходы к изучению движения и сил, воздействующих на движущиеся объекты, используя телескопы для изучения небосвода и барометры и вакуумные насосы для изучения вакуумов и газов. Это и привело к открытию новых принципов движения и астрономии Галилея и Кеплера, к законам механики Ньютона, открытию атмосферного давления Торричелли и Паскаля и к открытию Бойлем «упругости» газа, или давления воздуха при меняющейся температуре и сжатии.

Третьим ключевым фактором было распространение представлений Френсиса Бэкона, лорда-канцлера Британии, о наглядности, публичности и целях научного исследования. В рамках большинства научных традиций целью науки считалось накопление данных о реальном мире, за которым следовало её осмысление с помощью логики и применение к традиционным религиозным и философским идеям.

Подобное знание затем использовалось главным образом элитами, обладавшими доступом к привилегированному знанию, которым они не спешили делиться с обычными ремесленниками и производителями. Идеи Бэкона о том, что учёные должны собирать факты, предъявлять доказательства публично, подобно юристам, раскрывающим обстоятельства того или иного дела перед жюри, и строить свои объяснения природы на этих фактах, а не на традиционной философии, побудили учёных собирать как можно больше фактов и основываться в выводах на них и на своих наблюдениях.

Бэкон утверждал, что наблюдение и экспериментальные исследования, а не только традиция или логика, всегда будут подлинной проверкой знаний. Таким образом, последователи Бэкона положили конец характерному для средневекового мышления доминированию традиционного авторитета и логических аргументов над наблюдением. Бэкон также утверждал, что основанные на экспериментах научные открытия принесут материальную выгоду, и призывал при любой возможности искать в проводимых исследованиях практическую выгоду.



Четвёртым ключевым фактором было развитие инструментального подхода к экспериментам и наблюдению. Этот подход, безусловно, основывался на работах мусульманского химика Джабира. Но, обогащённый бэконианской программой публичных демонстраций и широкомасштабных эмпирических исследований природы, он стал гораздо более влиятельным.

Вследствие этого замечательного поворота данные, полученные в ходе наблюдений и с помощью научных приборов, стали более достоверными, чем те, при которых полагаться можно было лишь на органы чувств человека или только на логические и математические умозаключения.

Исследования с широким применением научных приборов проводили, в частности, Роберт Бойль и Роберт Гук в Англии, Эванджелиста Торричелли в Италии, Андерс Цельсий в Швеции, Даниэль Фаренгейт в Германии и многие другие.

По мере появления новых инструментов — термометров и барометров, микрометров, телескопов, микроскопов, хронографов, секстантов, калориметров, вакуумных насосов, электростатических генераторов — данный подход пользовался всё большим влиянием.

Инструментальные исследования способствовали распространению новых открытий именно потому, что они открывали вещи, которые за тысячи лет наблюдений за природой только с помощью органов чувств человека оставались неизвестными. Например, убедившись, что микроскоп обеспечивает вас достоверным и более точным знанием о мире, вы можете использовать его для изучения растений, животных (блох, насекомых), снежинок, кожи, бактерий — практически всего!

Если, кроме того, вы полагаете, что благодаря микроскопу рост ваших знаний о мире принесёт вам также экономические выгоды, имеет смысл инвестировать в разработку более мощных и высокоточных микроскопов, что, в свою очередь, приведёт к ещё большему числу открытий. Успех инструментального подхода к исследованиям стимулировал изобретение новых и более мощных инструментов, и это способствовало появлению новых открытий, в свою очередь, часто приводивших к созданию новых инструментов.



Пятым фактором была атмосфера терпимости и плюрализма, а не конформизма и насаждаемой государством ортодоксии, а также поддержка новой науки Англиканской церковью. Британия, в отличие от центров инновации прошлого, стала своеобразной платформой, позволившей объединиться различным группам на основе принципа толерантности, закреплённого Актом о веротерпимости, который был принят в 1689 году. Британские англикане, ирландские протестанты, шотландские пресвитериане, французские кальвинисты (бежавшие от религиозных преследований во Франции), а также целый ряд других разнообразных групп, как, например, квакеры, сыграли важнейшую роль в научных и инженерных успехах Британии XVIII–XIX веков.

Помимо этого, весьма и весьма примечательно, что в Британии XVIII века Англиканская церковь не только терпимо отнеслась, но и оказывала активную поддержку в популяризации новой ньютоновской и экспериментальной науки, представляя воззрения Ньютона как средство гармонизации религии и толерантности. Однако эта неожиданная поддержка не была ни автоматической, ни всегда надёжной. Так, в конце XVIII века толпы сторонников Церкви и короля разрушили лабораторию британского химика и радикального богослова Джозефа Пристли.

Однако на протяжении большей части XVIII века в британском обществе установился религиозный климат, при котором поощрялось изучение трудов Ньютона, а участие людей различных вероисповеданий в интеллектуальной и экономической жизни пользовалось официальной поддержкой.



Шестым ключевым фактором были стабильная поддержка предпринимательства и тесные социальные взаимосвязи между предпринимателями, учёными, инженерами и квалифицированными рабочими.

В большинстве обществ занятие наукой было всего лишь хобби аристократов или придворных учёных. Инженеры, использовавшие математические и научные открытия в строительстве, обычно нанимались исключительно государством для работы над фортификационными укреплениями и военными двигателями или для строительства дорог и мостов. Мысль о том, что учёные должны объединять свои усилия с ремесленниками и предпринимателями или инженеры должны работать на промышленников либо самостоятельно заниматься поиском выгодных изобретений, противоречила представлениям большинства обществ о надлежащем социальном поведении.

Но хотя в Британии социальные классы и продолжали играть важную роль в общественных отношениях, публичные демонстрации и эмпирическая ориентированность бэконианского подхода способствовали установлению объективности в отношении одарённых людей и достижений. Так, Королевское научное общество предоставляло членство любому сделавшему полезные изобретения или разработавшему новые научные приборы, включая предпринимателей, таких, например, как Мэттью Болтон (партнёр Джеймса Уатта по разработке парового двигателя).

В отличие от французской Академии наук, многие члены Королевского научного общества не были профессиональными учёными. Широкий взаимообмен идеями и контактами среди учёных и квалифицированных рабочих, техников и инженеров в Британии означал, что абстрактные проекты, открытия или основополагающие принципы, часто разрабатываемые учёными, могли быть обращены в рабочие механизмы и оборудование или крупномасштабные производственные процессы благодаря людям, обладающим познаниями в механике и опытом в машиностроении.

Кроме того, широко разделяемые заинтересованность в научном прогрессе и уверенность в экономической ценности открытий среди бизнесменов означали, что изобретатели и инженеры могли рассчитывать на поддержку своих усилий. Так, Джеймс Уатт изначально заручился поддержкой шотландского углепромышленника Джона Робака, но когда у Робака возникли финансовые затруднения и он больше не мог его субсидировать, Уатт добился партнёрства с производителем пряжек и пуговиц Мэттью Болтоном.



Множество инженеров, занимавшихся усовершенствованием горного дела, транспортировкой угля, финансировали углепромышленники, а провинциальные производители спонсировали строительство каналов для доставки своих товаров на рынок. Такие изобретатели, как Уатт, добивавшиеся охраны патентных прав или тарифов для защиты важных для них рынков, пока они совершенствовали свои изобретения, могли получить их в парламенте, хотя это требовало определённых связей и возможным было лишь потому, что изобретатели, бизнесмены и учёные объединяли свои усилия.

Учитывая необходимость совпадения такого множества различных факторов, не приходится удивляться, что Промышленная революция началась в определённое время и в определённом месте. В сущности, если бы политические события развивались иначе, подобные условия могли не сложиться даже в Британии. Если бы карьера Фрэнсиса Бэкона в области права не закончилась рано и бесславно, в результате чего у него появилось время для размышлений о философии и науке, или если бы Вильгельм III не победил Якова II и не установил религиозную веротерпимость в Британии, полного «комплекта» факторов могло не сложиться.

Таким образом, развитие прогресса в Британии следует считать случайным процессом, чем то, что вовсе не было неизбежным, а могло и не произойти вовсе.

Если бы картезианский рационалистический подход стал господствующим во всей Европе, а Ньютон и экспериментальная наука не заняли привилегированного места в Британии, возможно, европейская наука стала бы сферой компетенции математиков и логиков, не связанных с практической работой и торгово-промышленными фирмами. Если бы появление сверхновых звёзд в небе над Европой в 1572 и 1604 годах не было очевидным для каждого, были бы столь же убедительными открытия других удивительных явлений в небесах, которые можно было увидеть лишь при помощи телескопа? Могли ли классические знания и далее сохранять свой авторитет? Наконец, если бы греческие классики не имели столь жёстких представлений о своей геометрии и «совершенных» небесах, могла ли классическая традиция Запада стать более гибкой и не требовать перехода к новым логическим и эмпирическим системам знания для исправления своих изъянов?



Короче говоря, для того чтобы новый подход к знаниям возник, распространился и закрепился, оттеснив старое мировоззрение, должно было произойти большое число определённых событий, сложившихся в определённом порядке.

Лишь после того, как британцы показали важность плюрализма, технического образования, экспериментальной науки и инноваций в коммерции, которые зиждились на научном проектировании для экономического прогресса, этому стала подражать остальная Европа. Начал стремительно развиваться современный экономический рост, основанный на квалифицированной рабочей силе, свободомыслии, технических инновациях и внедрении научного проектирования в промышленность.

А была ли вообще промышленная революция?

Были ли фабрики ключевой инновацией?

Некоторые авторы XVIII–XIX вв., от Адама Смита до Чарльза Диккенса, поражались появлению в Британии множества фабрик по производству всего — от хлопчатобумажной ткани до металлических изделий и керамики. Казалось, сами фабрики и были ключевой инновацией, сделавшей промышленную революцию возможной.

Однако это было бы ошибочным заключением. Завод не был новой формой экономического производства; скорее, сотни других технических инноваций в производственных процессах сделали заводы более привычным способом производства все большего числа товаров. Фабрики (как места, в которых десятки рабочих объединяли свои усилия, хотя каждый специализировался на определенном производственном процессе, для производства готового изделия) существовали на протяжении многих веков, если не тысячелетий. Огромные каменоломни Древнего Египта и верфи имперского Китая использовали труд сотен рабочих для выполнения сложных согласованных задач.



В конце 1760‑х гг. в Англии появилась собственно промышленная фабрика, на которой использовалось новое оборудование, новые производственные процессы или новые источники энергии для изготовления вещей, традиционно производившихся либо в домашних хозяйствах или в крошечных мастерских. Фабрика заменила ручной труд машинным.

Так, изобретение станка (прядильная машина Аркрайта, созданная в 1769 г.) для скручивания хлопковолокна в нить с помощью валиков, а не человеческих пальцев, привело к появлению первых хлопкопрядильных фабрик. За несколько десятилетий неуклонное усовершенствование в оборудовании и источниках энергии привело к увеличению объемов производства в сотни, а снижению цен — в десятки раз.

Использование кузнецами валиков вместо ковки при очистке жидкого чугуна от примесей также привело к резкому увеличению производства железа и снижению затрат; прокат оказался в 10–15 раз быстрее ковки. В 1790–1820‑х гг. были построены лесопилки на гидроэнергии, на которых применялись недавно разработанные дисковые пилы и новые строгальные и сверлильные станки; они заменили ручную распилку лесоматериала и превратили лесозаготовки для строительной промышленности в фабричный процесс. К середине XIX в. изобретение новых видов оборудования привело к созданию сотен новых фабрик по всей Британии.

Однако фабрики оставались всего лишь частью истории индустриализации. Рассмотрим историю одного изобретения — парового двигателя, чтобы проследить, как инновации трансформировали не только заводские процессы. Впервые изобретенный в 1712 г. Томасом Ньюкоменом, паровой двигатель был громоздкой, неповоротливой и неэффективной машиной. Он, хотя и потреблял непомерно много топлива, все же знаменовал собой прорыв, позволивший использовать уголь, ранее применявшийся лишь в качестве источника тепла, для создания механического движения.
За последующие 75 лет паровые двигатели повысили производительность в горной промышленности и кузнечном деле, но почти не использовались на фабриках, поскольку были слишком слабыми и неэффективными, чтобы заменить водоподъемные колеса. Затем в 1770‑х гг. Джеймс Уатт усовершенствовал основной паровой двигатель, сделав его гораздо более эффективным и способным обеспечивать непрерывное и равномерное вращательное движение.
Двигатель Уатта стал (в буквальном смысле) основной движущей силой британских фабрик в XIX в. Затем, начиная с 1830‑х гг., появились новые усовершенствованные двигатели высокого давления. Более легкие и мощные, эти новые двигатели использовались не только на заводах, но и на железных дорогах, при морских перевозках, в горной промышленности, на военных судах и сельскохозяйственном и строительном оборудовании. Иными словами, паровой двигатель не был просто одиночным изолированным изобретением, а его влияние не ограничивалось одними лишь фабриками. Скорее, способы использования парового двигателя беспрестанно множились и изменялись на протяжении двух столетий с 1712 по 1900 г., а фабрики были лишь одним из мест, в которых изобретение Уатта способствовало изменениям в экономике.

Важно понять, что на самом деле было революционным, а что — постепенным приспособлением паровых двигателей в промышленности и транспорте. По своей сути паровой двигатель был уникальным прорывом в человеческой истории, почти столь же важным, что и открытие огня. До паровых двигателей люди полагались на ветер, воду и мускульную силу во всех делах, требовавших механической энергии. Сжигание угля или древесины давало тепло, но было бесполезно при передвижения предметов. Паровой двигатель позволил использовать сжигание древесины или угля для создания механического движения — тем самым он необычайно расширил число полезных действий, которые люди могли совершать с помощью огня. Огонь был теперь не только источником тепла и света, но и механической энергии для откачивания воды, подъема тяжелых грузов, перемещения товаров по суше и по воде и работы фабричного оборудования.

Использование парового двигателя в угольных шахтах способствовало резкому увеличению добычи угля по низким ценам, а наличие дешевого угля для топлива способствовало распространению применения паровых двигателей во всех областях экономики, так что энергия от угля могла использоваться во всех видах механических процессов. Таким образом, сочетание паровых двигателей и угольной энергии позволило сломать все существовавшие барьеры, стоявшие на пути потребления энергии в обществах прошлого. Выдающийся экономист Э. А. Ригли назвал эту перемену переходом от органической экономики (в которой вся энергия добывалась с помощью ветра, воды и живых существ) к неорганической (в которой источники энергии стали по большей части неорганическими, главным образом уголь, но также нефть и газ). Это был одним из величайших переходов в человеческой истории.

Но хотя освоение паровой тяги оказалось революционным по своему воздействию, оно не было одномоментным, внезапным событием. Точнее говоря, все больше энергоресурсов постепенно становилось доступно по мере усовершенствования парового двигателя и его применения во все большем числе видов деятельности; и подобное развитие заняло почти
два столетия! Короче говоря, когда мы сегодня оглядываемся назад и сравниваем использование паровых двигателей (а также поездов и пароходов) и выпуск таких товаров, как хлопчатобумажная ткань, железо и уголь, производившихся с помощью паровых двигателей, в 1900 г. с тем, что было в 1700 г., мы видим, что промышленная революция ошеломляет своим размахом и глубиной воздействия. Однако для людей, живших в XVII–XVIII вв., когда эти изменения только начали происходить, их прогресс был настолько медленным, что практически не ощущался большинством населения.

Точно так же, как паровой двигатель использовался не только на заводах, но и в горной промышленности, на транспорте и в сельском хозяйстве, огромное число других инноваций, революционизировавших экономическую жизнь, происходило в областях, не имевших ничего общего с фабриками. Вот лишь несколько примеров: процесс перекладки дорожного покрытия щебнем невероятно увеличил скорость и безопасность передвижения на гужевом транспорте. Использование железа при строительстве мостов и каналов открыло новые перспективы для дорожного строительства и судоходства. Изобретение телеграфа изменило скорость связи в XIX в. Все эти перемены связали Британию воедино и позволили ей наладить новые связи с остальным миром, сделав передвижение товаров и посланий более быстрым и дешевым.

Таким образом, появление промышленных заводов было лишь частью масштабных изменений в процессах и технологиях, преобразивших экономическую жизнь в течение двух столетий после 1700 г.

Была ли промышленная революция связана с научным прогрессом?

Этот вопрос гораздо сложнее, чем может показаться. Многие годы исследователи считали, что промышленная революция была реакцией на такие базовые экономические факторы, как изменения в спросе и предложении. Они выдвинули подобное предположение, потому что казалось, что большинство ключевых прорывов — паровой двигатель Ньюкомена, прядильная машина Аркрайта, а также роторный двигатель Уатта — были разработаны простыми ремесленниками без использования каких-либо инновационных научных теорий или знаний, которые могли бы произвести технические изменения. И нет никаких сомнений в том, что великие научные открытия XVII в. — от открытий Галилея, касающихся поверхности Луны или фаз Венеры и сделанных им с помощью телескопа, до законов Ньютона о силе тяготения и объяснения Солнечной системы — имели слабую связь с бумагопрядильными фабриками и чугунолитейными заводами или не имели ее вовсе.

Более того, для большинства обществ изучение природы (называвшееся «натурфилософией») было времяпрепровождением неработающих классов, державшихся на расстоянии от скучного и грязного мира ручного труда и производства. Натурфилософия принадлежала сфере аргументации и доказательств, а не создания машин или инженерного дела. Производители, со своей стороны, были заинтересованы главным образом в обеспечении поставок сырья и дисциплинированных работниках, предоставляя торговцам покупать и продавать их изделия по наиболее выгодным ценам.

Однако это представление об отсутствии связей между промышленной революцией и изменениями в научном познании ошибочно. В сущности, распространение новых научных открытий и технологий имело большое значение почти для каждого этапа британской индустриализации. Как писал выдающийся историк экономики Джоэль Мокир: «Подлинный ключ к определению времени промышленной революции следует искать в научной революции XVII в.»

Вернемся к паровому двигателю. Двигатель Ньюкомена был специально спроектирован для того, чтобы сила атмосферного давления выполняла полезную работу; при его разработке использовались научные открытия, сделанные в XVII в. Робертом Бойлем и Дени Папеном, членами Королевского научного общества. Затем, в XVIII в. Джеймс Уатт усовершенствовал паровой двигатель Ньюкомена, создав отдельный конденсатор (для охлаждения пара без охлаждения всего цилиндра) и разработав передачу для вращательного движения. Однако эти идеи не были результатом примитивных жестяных работ; Уатт был тесно связан с изготовлением и обслуживанием научных инструментов, а его изобретения зависели от новых способов измерения тепла и продуктивности. Уатт часто контактировал с ведущими учеными его времени и был избран в Королевское общество в 1785 г.
Многие другие крупные достижения промышленной революции пришли из экспериментальных программ, смоделированных по исследовательской практике Королевского общества, но применявшихся в промышленных процессах.
Например, Аркрайт, изобретатель хлопкопрядильного станка, не случайно пришел к этому открытию. Скорее, к середине XVIII в. целый ряд британских часовщиков и производителей инструментов активно искали способы изготовления машин для улучшения хлопкопрядения, экспериментируя с различными типами оборудования для получения прочной и долговечной нити. Аркрайт искал наиболее одаренных (Джон Кэй) и предлагал им финансовую поддержку за работу над усовершенствованием хлопкопрядильного оборудования. Вместе они преуспели в разработке вытяжных валиков, необходимых для данного оборудования.
Примечательно, что с конца XVII в. по XVIII и начало XIX в. Британия сумела создать полноценную креативную среду, в которой идеи натурфилософов, навыки производителей инструментов и ремесленников и цели предпринимателей и промышленников не были отделены друг от друга, но в активно взаимодействовали между собой.

Культура инноваций

Размах, темпы и расширяющаяся сфера инноваций в Англии и Европе XVIII — начале XIX в. были слишком велики, чтобы их можно было объяснить каким-то одним особым стимулом, наподобие желания обеспечить замещение импорта или ликвидировать ограничения в определенных отраслях. Подобные мотивы существовали на протяжении многих веков, но не вызывали сколько-нибудь серьезные изменения. Скорее всего, трансформация производства произошла благодаря общей вере в возможность, даже неизбежность, прогресса и убеждению, что подобный прогресс был реален для всякого, кто следовал систематической программе тщательного наблюдения и экспериментирования и опирался на самые свежие научные знания. Эта культура инноваций и сделала возможным «непрерывное возникновение новшеств» Ашера.

Для того чтобы быть эффективной, эта культура инноваций должна была распространиться за пределы той или иной социальной группы или класса. Инновации зависели от умений грамотных, образованных техников и ремесленников и сочетания подобных умений с амбициями предпринимателей и новыми научными открытиями. На самом деле поразительно, как давние традиционные барьеры между философами из высших классов, движимыми рыночными стимулами предпринимателями, крупными промышленниками и квалифицированными ремесленниками и техниками исчезали, а все эти группы объединялись для создания инновационной культуры, приводившей к устойчивым и все более быстрым изменениям.

Таким образом, в Британии конца XVII в. возникла новая и уникальная модель социальных взаимоотношений и взаимодействия. Натурфилософы намеревались раскрыть секреты природы, не посредством тайных процедур, как у алхимиков, а путем публичных демонстраций с приборами, наглядно показывавшими природные взаимосвязи. Ремесленники старались узнать последние новости химии и механики, посещая «библиотеки механиков», распространившиеся по всей Британии, и использовать эти открытия для создания новых инструментов и механизмов для усовершенствования уже существующих. Предприниматели и промышленники стремились объединиться с ремесленниками и квалифицированными или образованными инженерами для создания новых продуктов или производственных процессов. Перед нами не что иное, как распространение технологий, подходов и общих взглядов, основанных на признании науки и верности научному духу.

На всем протяжении XVIII в. и в начале XIX в. эти взаимодействия привели к стремительному потоку технических инноваций во всем, начиная от сельскохозяйственных орудий и токарных станков, до таких совершенно новых изобретений, как хлопкопрядильные станки, и новых источников энергии и видов транспорта, вроде паровых двигателей, пароходов и железных дорог. Количество важных изобретений в эти годы доходит до сотен или даже тысяч и включает кардинальные улучшения в горной промышленности и дренажных и сельскохозяйственных технологиях, в строительстве мостов и дорог, массовом производстве химикатов, вроде соды и серной кислоты, новые и усовершенствованные станки для работы с древесиной и металлом, тяжелое машиностроение и землеройное оборудование и многое другое.
И хотя важные изобретения, от громоотвода до хлорного отбеливания, были сделаны в других странах, центром промышленных нововведений с 1700 по 1850 г. оставалась Британия, в то время как другие европейские страны начали догонять ее лишь в период с 1850 по 1914 г. В частности, в ключевой области изобретений, усовершенствований и применения паровой техники, Британия оставалась мировым лидером вплоть до середины XIX в.

Таким образом, мы можем сделать вывод о том, что в основе промышленной революции, преобразившей весь Запад, лежали ускоренные темпы технических инноваций в период с начала XVIII по середину XIX в. Однако мы не выяснили еще, как и почему это произошло. Конечно, это зависело от распространения культуры инноваций, при которой огромное число людей самых разнообразных профессий ожидали инноваций и активно работали над ними.
Но как подобная инновационная культура смогла возникнуть и получить широкое распространение?
Как ей удалось заменить более традиционные формы экономической и интеллектуальной жизни?

А главное, как во время, когда большинство крупнейших цивилизаций мира, после волн восстаний и кризисов середины XVII в., укрепляли традиционные верования и насаждали ортодоксию, основанную на классических текстах, Европа — и в особенности Британия — стала одержимой открытием новых технологических процессов и изобретений и начала применять необходимые для этого навыки и инструменты?

Для ответа на эти вопросы нам необходимо более внимательно рассмотреть мировые закономерности в производстве и использовании новых знаний и идей.

Профессора Калифорнийского университета, один из ведущих специалистов по исторической макросоциологии в мире
Джек Голдстоун

Tags: Европа, Мнение, Общество, Технологии
Subscribe
promo evan_gcrm march 28, 2018 19:35 141
Buy for 30 tokens
Основополагающим элементом, основным двигателем всей жизни, является репликатор. Скопированная информация - это и есть «репликатор». На Земле первый репликатор довольно бесспорный - это гены, или информация, закодированная в молекулах ДНК. Точнее это первый репликатор, о котором мы знаем.…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments